Российская археология, 2023, № 2, стр. 179-186

14 августа 2021 г. в Кремле Переяславля Рязанского (совр. Рязань) была найдена первая в городе берестяная грамота. Находка происходит из зачистки 8 пласта западного участка Введенского раскопа. Несколькими днями ранее был найден фрагмент бересты, на котором были прочерчены не поддающиеся интерпретации знаки (рис. 1). По аналогии с берестяной грамотой № 1 из Торжка (НГБ XI. С. 121), артефакт был определен как упражнение в письме человека (ребенка?), еще не освоившего по-настоящему буквы.

Рис. 1.

“Упражнение в письме”.

Fig. 1. “Practice in writing”

Введенский раскоп расположен в юго-восточной части Кремля вблизи улицы Рабочих (рис. 2). Раскоп площадью 364 м² (14 × 26 м) разбит в непосредственной близости от кромки террасы р. Лыбедь. Узкой стороной раскоп ориентирован параллельно кромке террасы так, что отклонение от линии север–юг составило 45°. Раскоп получил название Введенский по располагавшейся рядом, судя по планам XVIII в., Введенской башне Кремля Переяславля Рязанского (Завьялов, 2020). Культурные напластования на исследуемом участке, судя по рекогносцировочному шурфу, заложенному в восточном углу раскопа, составляют не менее 4 м.

Рис. 2.

Участок раскопа, где была найдена берестяная грамота.

Fig. 2. The location at the excavation site where the birchbark letter was found

Культурный слой Введенского раскопа, начиная с 6 пласта, отличается повышенной влажностью, в нем хорошо сохраняются изделия из органических материалов – дерева, кожи, бересты.

Разработанная В.В. Судаковым хронологическая шкала керамики Переяславля Рязанского (2019) позволяет достаточно обоснованно датировать стратиграфические пласты. Керамический комплекс 8 пласта, в котором была найдена берестяная грамота, однороден – он представлен в основном фрагментами горшков типа IV (по В.В. Судакову), бытовавших в XV в. (рис. 3). Керамика более позднего времени представлена единичными фрагментами. Это дает основания датировать слой именно XV столетием (скорее, его второй половиной)¹¹.

Рис. 3.

Керамика VIII пласта. Вторая половина XV в.

Fig. 3. Pottery of layer VIII. Second half of the 15th century AD

О применении бересты в Переяславле Рязанском в качестве материала для письма свидетельствует целый ряд находок. Так, в 1978 г. при рытье траншеи на улице Рабочих примерно в 250 м к северу от Введенского раскопа на глубине до 2 м был найден фрагмент бересты (боковая часть туеса), на которой изображен всадник на лошади. Лошадь впряжена в волокушу, на которой сидит человек в остроконечном головном уборе (Челяпов, 1989. С. 100). На Житном раскопе, расположенном в 300 м к северо-западу от Введенского, были найдены два писала (Завьялов, 2013. С. 62). Одно из них относится к типу 15 (по А.А. Медынцевой). Найдено писало в 11 пласте, который датируется второй половиной XVI – началом XVII в. Другое писало происходит из 16 пласта (первая половина XVI в.). Оно относится к типу 8, одному из наиболее распространенных в Новгороде Великом (Овчинникова, 2000. С. 54).

Найденная на Введенском раскопе грамота представляла собой свернутый в рулон кусок бересты с оборванными еще в древности верхним и нижним краями. Размеры грамоты 2 × 7.9 см. Текст состоит из трех строк (верхняя строка была обрезана, но буквы восстановимы) (рис. 4, 1, 2):

Рис. 4.

Берестяная грамота из Переяславля Рязанского: 1 – фотография и 2 – прорись грамоты.

Fig. 4. Birchbark document from Pereyaslavl Ryazansky: 1 – photograph and 2 – drawing of the document.

Палеографический анализ грамоты по методике А.А. Зализняка (2000) позволяет датировать ее временем после 1340 г., предпочтительно – после 1380. Эту датировку задают формы следующих букв: В VIб “верх. косая в точку правее угла” 1320> (1340>); Ж 5б “плечо у верха мачты” 1240> (1360>); И III “диагональ” 1340> (1380>); I IIIб “с пересечкой (с засечками)” 1240>; Р IVб “углом вниз, прямолинейные” 1240> (1300>); Ѧ IIIа “V‑образный язычок, острые” 1280> (1340>). Верхняя хронологическая граница вероятного времени создания текста данной методикой не определяется. В почерках рукописных книг и актов свойственные грамоте начертания одинаково представлены в XV–XVI вв.

Из языковых особенностей отметим сохранение этимологического ѣ под ударением (бѣгаi, невѣриѧ, также в неполногласии врѣ^м) и его замену на е в безударной позиции (бежи). Такое распределение, впервые выявленное Л.Л. Васильевым в памятниках московской деловой письменности, широко распространено на великорусской территории; отмечалось оно и в рязанских грамотах XV–XVI вв. (Филиппова, 2000).

В грамоте уверенно опознается фрагмент литературного текста, известного в рукописях под названием “Изложение пасхалии седьмыя тысячи последняго ста” (т.е. последней сотни лет седьмой тысячи). Этот памятник представляет собой так называемую рядовую пасхалию – собрание расположенных по годам сведений о дате Пасхи и связанных с ней праздников. Все рядовые пасхалии, имевшие хождение на Руси до конца XV в., заканчивались 7000 г. от Сотворения мира (1492 г. от Рождества Христова). В этом году, согласно распространенной в Византии и славянских странах концепции, отводившей существованию мироздания семь тысяч лет, ожидался конец света. Сфокусированные на этой дате эсхатологические ожидания получили в русском обществе XV в. самое широкое распространение, окрасив собой духовную атмосферу эпохи (см. Алексеев, 2002. С. 63–68). Их ярким выражением являются записи прогностического характера, читаемые в рядовых пасхалиях под определенными годами (6935-36, 6953, 6967, 6978, 6990 и др.) и описывающие знамения и бедствия, которые должны принести эти годы (см. об этих записях: Романова, 2002. С. 87–114). Самая пространная из них и чаще других встречающаяся в рукописях – запись под 6967 (1459) г. Эсхатологическое значение этой даты определялось, с одной стороны, совпадением праздников Пасхи и Благовещения, последним перед 7000 г., а с другой – отнесением к этому году (отстоящему от 7000 г. на 33 года) Рождества Антихриста, знаменующего начало “последнего времени” (см.: Алексеев, 2002. С. 64). Запись в пасхалии под 6967 г. как раз и содержит интересующий нас текст. Приводим ее по рукописи РГБ, Собр. Троице-Серг. Лавры (ф. 304), № 762, выделив совпадающие с грамотой слова:

“Зде страх, зде скорбь, зде бѣда велика. В распятии Х(ри)с(то)вѣ сии бысть кроуг с(о)лнцу 23, лоун(ѣ) 13, и сие лѣто на конци явися, въньже чаемъ всемирное пришествие твое. О вл(а)д(ы)ко, оумножишася безакония на земли, пощади нас, о вл(а)д(ы)ко, исполнь н(е)бо и землю славы твоея, пощади нас! Бл(а)гословленъ грядыи во имя г(о)с(под)не, пощади нас. Блюдѣте убо извѣстно и разумнѣ, о братие, кто хощеть быти в то врѣмя. Бѣгай, бѣжи неверия: быша при нас Измаилы” (л. 247–247 об.)²².

С незначительными разночтениями, не затрагивающими смысла фразы, выделенный фрагмент представлен и в других списках Пасхалии (см. детальное сопоставление в (Романова 2002. С. 96–101)). В списке РГБ, Кир.-Бел. XII, а также списках РГАДА, Мазур. 741 и ГИМ, Епарх. 108, окончание записи имеет вид: “бѣгаа бѣжи невежи невѣрия, быша и при нас Измаилы, зде и дозде и пакы” (Романова, 2002. С. 98). Более других отклоняется от архетипа версия, процитированная в Софийской II и Львовской летописях, где вместо “извѣстно и разумнѣ” читается “извѣстно разумѣите”. В статью 6967 г., отраженного этими летописями независимого летописного свода 1480‑х годов, запись включена целиком со ссылкой на Пасхалию и в сопровождении евангельской цитаты, объясняющей, почему предсказание не сбылось: “Господь бо не хощеть смерти грѣшникомъ, но ожидая покаянiя. Рече Господь: не вѣсте дни и часа, въ ньже Сынъ человѣческiй приiдеть. И тогоже лѣта не бысть ничьтоже” (ПСРЛ, 20. С. 264).

Выписка, сделанная составителем грамоты, отступает от Пасхалии еще больше, заменяя “разумно” на “разумну” и опуская слова “кто хощеть быти в то”. Этот пропуск существенным образом меняет прагматику текста. Запись в Пасхалии обращена к тем, кому доведется жить в роковой год (“хощеть быти” – форма сложного будущего, означающая “будет”). Для составителя грамоты этот год, по-видимому, уже наступил. “О, братья, время!” – обращается он к своей аудитории, очевидно, имея в виду настоящее время. Это дает основание рассматривать 6967 (1459) г. как terminus post quem написания грамоты, подтверждая ее стратиграфическую датировку второй половиной XV в.

Каким образом была модифицирована предыдущая фраза, сказать невозможно (мыслима, например, конструкция: “достоит/подобает быти разумну”), но ясно, что масштаб вмешательства выходит за рамки варьирования текста в списках. Маловероятно поэтому, чтобы грамота воспроизводила целиком запись в пасхалии. Скорее, она содержала выдержку из нее в составе особого словесного произведения, например, церковной проповеди. Возможен и промежуточный вариант: на бересте могла быть записана только цитата, препарированная для последующего использования в проповеди. Примеры такого рода литературных заготовок уже имеются в фонде берестяных грамот: это грамота № 17 из Торжка (вторая пол. XII в.), содержащая отрывок из “Слова о Премудрости” Кирилла Туровского, и новгородская грамота № 507 (кон. XII – нач. XIII в.) – фрагмент из толкования на “Отче наш” (см. Сичинава, 2022).

Отдельного комментария заслуживают “измаилы”, упоминанием которых грамота, как и запись в Пасхалии, вероятно, заканчивалась. В контексте эсхатологического прорицания их естественно отождествлять с измаильтянами, потомками библейского Измаила, сына Авраама от рабыни Агари. Согласно предсказанию известного на Руси памятника византийской апокалиптики – апокрифического “Откровения Мефодия Патарского” – владычество измаильтян должно было предшествовать событиями “последнего времени”. В конце XI в. составитель Начального летописного свода – предшественника “Повести временных лет” – отождествил с “сынами Измаиловыми” половцев (см. Карпов, 2014. С. 256, 257; Добровольский, 2013). За “измаилами” в Пасхалии также предлагалось видеть историческую основу – нашествие Едигея 1408 г. (Варлаам, 1860. С. 17) или татарские набеги середины XV в. (Лурье, 1997. С. 371). Иначе трактовал это место Г.М. Прохоров, который, опираясь на версию Кирилло-Белозерского списка, писал: “[М]не кажется, что автор Измаилами называет здесь невеж, которым свойственно „невѣрие“ и которые были как при нем, так и раньше („зде и дозде“)” (Прохоров, 1981. С. 59). В пользу такой трактовки говорит упоминание в записи не измаильтян, а именно “измаилов”: форма множественного числа личного имени наилучшим образом объясняется переходом его в нарицательное существительное³³. Отсутствие у пассажа исторической подоплеки предполагает и А.А. Романова (2002. С. 102), считая, что запись “является отрывком переводного текста, источник которого еще предстоит определить”. О том, что в своем исходном виде запись не содержала аллюзии к русским реалиям, говорит находка А.А. Турилова, обнаружившего факт использования другой прогностической записи рядовой пасхалии, помещенной в ней под 6935–6936 гг. и явно принадлежащей тому же автору, в житии сербского деспота Стефана Лазоревича, составленном Константином Костенечским (Турилов, 1988. С. 33). В пользу переводного происхождения записи можно привести и лингвистический аргумент: сочетание “бѣгая бѣжи”, превратившееся в той ветви традиции записи, к которой восходит грамота, в “бѣгаи бѣжи”, калькирует греческий тавтологический оборот (figura etymologica) φεύγων φεῦγε, который, судя по данным “Thesaurus linguae grecae”, неоднократно встречается в святоотеческой литературе: см., например: “Εἶπε γέρων · Ἢ φεύγων φεῦγε τοὺς ἀνθρώπους ἢ ἐμπαίζων τοῖς ἀνθρώποις καὶ τῷ κόσμῳ μωρὸν σεαυτὸν” [‘Или избегай людей, или, смеясь над миром и людьми, юродствуй’] (Apophthegmata Eccl. et Gnom. 8: 31)⁴⁴.

Важно, однако, что непосредственным источником надписи послужил текст, близкий к приведенному выше из списка Троицк. 762, в котором отсутствует упоминание “невежи”, нет слов “зде и дозде и пакы” и союза “и” перед “быша”. В таком усеченном контексте фраза “быша при насъ Измаилы” вряд ли могла быть понята в ее первоначальном смысле, указанном Г.М. Прохоровым. Скорее, ее можно было истолковать в духе уже упомянутого “Откровения” псевдо-Мефодия – как указание на то, что пришествие “измаилов”-измаильтян уже свершилось, а следовательно, и финал человеческой истории вот-вот должен наступить. Показательно, что в некоторых списках “измаилов” действительно заменяют “измаильтяне” (Романова, 2002. С. 98).

Достоверно известно, что запись в пасхалии под 6967 г. произвела немалое воздействие на умы современников. Ее прямо упоминает новгородский архиепископ Геннадий в предисловии к составленной по истечении рокового 7000 г. пасхалии на восьмую тысячу: “Да еще к тому некто написал: “зде страх, зде скорбь, акы в Распятии Христове съ круг бысть, сие лето и на концы явися, в нем чаем и всемирьное тое Пришествие” – инo о том молва была в людех, не токмо простых, но и непростых; многых сумнение бысть” (Романова, 2002. С. 102, 103)⁵⁵. Рязанская берестяная грамота – ярчайшее материальное свидетельство этих “сомнений” и наглядная иллюстрация того, каким образом апокалиптические настроения, возникшие в среде образованных книжников, транслировались в широкие массы городского населения Руси XV в.

Использованы результаты проекта “Семиотика книжного и некнижного текста – славянский мир между Западом и Востоком”, выполненного в рамках Программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ 2022 г., и результаты НИОКТР № 122011200264-9.

Благодарим Д.В. Сичинаву, участвовавшего в прочтении и анализе грамоты.